Несмотря на то что она объяснила строчку «Златых краев я повидал немало» как «Я совершил несколько экспедиций в места, где добывают золото», а сочинение о деревьях на французском написала, не зная, как по-французски слово «лист», Мэри выдержала вступительные экзамены в школу Св. Мартина. 

Покидая Мэнтон-Хаус она прослезилась не от того, что ей не хотелось уходить оттуда, а потому, что так полагалось. Мисс Кардью поцеловала ее в оранжерейной духоте кабинета и велела всегда помнить девиз их школы: «Не падай в обморок и не бойся ученья», и Мэри с трудом удержалась от автоматического ответа: «Скоро перемена, а значит, лимонад и печенье». 

С новым картонным чемоданчиком в руке, который выглядел как кожаный, в бесформенном синем пальто и велюровой шляпе запредельной твердости и безобразия, Мэри подходила к импозантному зданию школы Сент-Мартин. Под пальто были темно-синий жилет с красно-белой вышитой на груди эмблемой и белая блузка, слегка великоватая, потому что могла сесть после стирки. В тринадцать лет Мэри была маленькая для своего возраста. Ее волосы, все еще нестриженные, теперь закрывали уши и проявляли заметную тенденцию виться, что повергало миссис Шеннон в экстаз. 

Первые дни в школе Сент-Мартин показали Мэри, почему люди [совершают самоубийства]. Из двухсот пятидесяти девочек с ней никто не разговаривал. Мэри не знала, где в школе уборная, она пряталась во время обеда, так как не знала, где ее место за столами. Она молча сидела на уроках, избегала площадок для игр и бродила по территории школы, как отверженная, а голова у нее раскалывалась от отчаяния. До этого она никогда не возражала против одиночества. Часто оно было желанным, но тут оно, как ей казалось, вызывало презрение и бросалось в глаза. В стаде все были счастливыми, изгои презирались, и Мэри не видела никаких шансов присоединиться к стаду. Эти девочки были начисто лишены шарма, и ее поражало их ни на чем не основанное высокомерие. Впрочем, там была одна девочка, которую она часто видела, — высокая, видная, с совершенно взрослой грудью, украшенной наградами. Она всегда куда-то спешила, словно хотела сделать все вещи на свете. Каждый раз, когда она проносилась мимо, Мэри, которой всегда было нечего делать, вспыхивала и, затаив дыхание, с обожанием глядела ей вслед. 

Все время учебы в школе Сент-Мартин, даже когда она сама уже находилась в центре событий и стала одной из богинь, при виде которых каменели новенькие девочки, она никогда не смогла бы сказать себе: «Я часть этого места, я одна из тех, кто определяет его дух». Она так и не избавилась от ощущения, что оно принадлежит другим людям и она там случайный человек. 

Кроме нее, в классе были еще три новенькие девочки, но две из них уже дружили, ходили словно приклеенные друг к другу и с подозрением поглядывали на остальных. Третья девочка, по имени Анджела Шоу, была сумасшедшая. Она держала себя так эксцентрично и делала такие странные замечания, что все смотрели на нее с недоумением и говорили: «Эй, Шоу, ты что — больная?» Через некоторое время она оказалась вполне нормаль ной и стала лучшей подругой Мэри. 

— Когда я попала сюда, — объяснила она Мэри, — меня никто не замечал, вот я и решила — заставлю их заметить меня, прикинусь сумасшедшей. — Так она и поступила, и ее заметили. 

Такое признание восхитило Мэри. Ее первый триместр в Сент-Мартин был полон попыток стать такой же, как все, и попыток справляться со школьными заданиями, которые были гораздо труднее всего, что она делала в прежней школе. После чая она часами сидела над ними, и в их доме можно было регулярно наблюдать печальную картину: Мэри с растрепанными волосами, выбившимися из-под заколок и упавшими на плечи, с чернильными пятнами на пальцах и на носу; рядом ее мать, с нахмуренными бровями, пытается мысленно перенестись в дни ее учебы в школе Далвича. И дядя Джеффри дышит Мэри в затылок, ничего не понимает вообще, но очень хочет помочь — все они ломают голову над задачкой по алгебре. 

— Если цистерна наливается из трех кранов за 97 ¾ часа… — бормочет он с видом Архимеда, размышляющего над философской проблемой в своей бочке. 

— …а объем цистерны 9 ⅞ на 14 и на 131 ¼ ярдов, — добавляет Мэри, мрачно мусоля карандаш. 

— Что это такое? — вставляет миссис Шеннон. — Что-то насчет давления воды… 

— Нет, — раздраженно возражает Мэри, — ты смотришь на следующий ответ. Ой, я никогда не решу эту задачу, а мисс Уитворт ужасно строгая. Она считает, что я могу выполнить работу, если хорошенько подумаю. Видела бы она меня… 

— Давай определим объем воды, — отваживается мать. — Нет, так не получится, ответ должен быть в часах. Господи, что все это значит? 

— Если цистерна… — бормочет дядя Джеффри, имеющий привычку в случае сомнений возвращаться к началу. 

— Мамочка, — говорит Мэри. — Вот интересно, когда я закончу школу, мне как-нибудь пригодится все это? Я имею в виду… ну… я часто не понимаю: зачем мы все это учим? 

— Ой, милая, если ты хочешь получить работу, когда станешь взрослой… 

— Нет-нет, не хочу. Я выйду замуж, и у меня будет двадцать шесть детей с именами по алфавиту: Артур, Барбара, Винни, Джордж… 

— Ладно-ладно, — останавливает ее мать, — остальные я домыслю. Но даже если ты не намерена работать, то должна получить образование, чтобы занимать достойное место среди людей и уметь поддержать беседу. 

— Ну, ведь ты сама не можешь решить задачу по алгебре, а в остальном, по-моему, у тебя все в порядке. 

Дядя Джеффри фыркнул, а миссис Шеннон прикрикнула на дочь. 

— Ну-ка, делай свои уроки. Ты больно умная не по годам. Итак, пусть икс — это скорость наполнения… 

— Если цистерна… — упрямо повторяет дядя Джеффри. 

* * *

В школе Сент-Мартин нужно было так много всего выучить помимо школьной программы. Нужно было знать всякие мелочи, такие как прозвища учениц, и надо было называть еду «жрачка». В первой же игре в лакросс какая-то дылда ударила Мэри по голове, а во время игры в нетбол она ушибла нос. Физические упражнения назывались гимнастикой, и помимо того, что она заплетала волосы в косички и появлялась в синих саржевых панталонах с эластичной резинкой на талии и коленях, надо было еще висеть на одной руке на турнике прямо под потолком или неумело карабкаться по качающемуся канату, сдирая кожу с ладоней и ступней в отчаянной попытке поскорей спуститься. 

Не зная еще закономерности, что первая особа, которая заговаривает с тобой в круизе, неизбежно оказывается занудой и досадой для всех пассажиров, Мэри была застигнута врасплох, когда на школьной площадке к ней обратилась худая девочка с нездоровой кожей и пышными волосами, заплетенными в толстую косу. Потом у нее ушло почти два месяца, чтобы избавиться от тягостной дружбы с Мюриэл Хопкинс. 

Мюриэл напоминала тех недоучек, чьи религиозные и политические взгляды бывают такими же назойливыми и бросающимися в глаза, как их адамово яблоко, и которые, отчаявшись обратить в свою веру своих опытных знакомых, вцепляются в каждого зеленого новичка. Ее дебютный гамбит, как позже определили Мэри и Анджела Шоу, никогда не менялся. 

Во время перемены Мэри бесцельно слонялась по площадке, одинокая среди орущей толпы, перекидывавшейся мячом, когда буквально из ниоткуда материализовалась Мюриэл и пошла рядом с ней. 

— Тебя зовут Мэри Шеннон, да? — Она была из тех, кто любит разговаривать, стоя вплотную к собеседнику, и, пока они шли, оглядывалась по сторонам и приближала лицо к лицу Мэри. — Ты новенькая, да? 

— Да, — ответила Мэри, радуясь, что с ней кто-то заговорил. 

— Где ты живешь? 

— Возле Олимпии. В квартире. 

— Я живу в Шине. Знаешь, мой отец там доктор. 

Какая жалость, невольно подумала Мэри, что он не может вылечить дочь, избавив ее от несвежего дыхания. 

— А чем занимается твой отец? — спросила Мюриэл. 

— Он умер. 

— Ой, как жалко, правда? — У Мюриэл была навязчивая манера подчеркивать каждую фразу вопросительной интонацией, словно она требовала, чтобы собеседник ей отвечал. Когда были выяснены все личные детали — неуверенно со стороны Мэри и спонтанно со стороны Мюриэл, — она неожиданно сказала, подвинув лицо так близко к Мэри, что ее выпученные голубые глаза слились в один глаз. 

— Ты будешь моей лучшей подругой? 

— Ну… — Это было довольно неожиданно, но означало спасение от одиночества и от позора, когда учительница приказывала девочкам встать парами, и у Мэри пары не было. Так что она нерешительно ответила: — Да, если хочешь. 

Мюриэл вздохнула с облегчением и, к радости Мэри, немного отодвинулась от нее. 

— Давай попробуем поменяться в классе местами, чтобы сидеть рядом, ладно? — предложила она. 

Именно Мюриэл как-то раз сказала Мэри в присутствии других девочек: 

— Как ты думаешь, правда Аврил Госс — ангел? — несмотря на то, что Мэри понятия не имела, кто такая Аврил Госс. Но все равно от нее требовалось ответить «Конечно!», и таким образом Мэри призналась в своей первой и единственной школьной «любви». 

Аврил Госс оказалась той самой девочкой, которая поразила Мэри в первые дни. Раз уж она призналась сама себе в вечной страсти, пути назад уже не было, и, хотя чувство было для нее новым, она постепенно поняла, какими должны быть ее эмоции. Вдохновленная силой внушения и фанатичным примером Мюриэл и половины класса, она стремительно впадала в состояние экстаза всякий раз, когда Аврил проходила мимо. А когда голкипер из команды «Всех святых» по имени Райслип зверским ударом руки в разгар игры сбила с ног их божество, которая была капитаном команды по лакроссу, Мэри и Мюриэл пришли в школу с двумя перевязанными пальцами на левой руке. 

Источник: https://www.forbes.ru/forbes-woman/565464-mariana-roman-o-vzroslenii-napisannyj-pravnuckoj-carl-za-dikkensa